Нравственные Письма к Луцилию

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 65, О Первопричине Всего Сущего…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 65, О Первопричине Всего Сущего...

Сенека приветствует Луцилия! Вчерашний день разделил я с болезнью: первую его половину она отняла у меня, вторую мне уступила. Сначала я попытал свою душу чтением. Она выдержала. Тогда я решил приказать ей — а верней, позволить что-нибудь потяжелее: стал писать, и с большим, чем обычно, вниманием, так как не желал сдаваться в схватке с трудностью предмета. Но тут подоспели друзья и силой обуздали невоздержанного больного. Место дощечек заняла беседа, из которой я перескажу тебе ту часть, что вызвала спор: ведь судьей мы избрали тебя. Дела у тебя будет больше, чем ты думаешь, так как тяжущихся сторон — три.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 64, О Сокровищнице Мудрости…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 64, О Сокровищнице Мудрости...

Сенека приветствует Луцилия! Вчера ты был с нами. Ты вправе посетовать, что только вчера, но я потому и написал «с нами» — ведь со мною ты постоянно. Ко мне зашли друзья, из-за них сильнее пошел дым — не такой, что валит обычно из кухонь наших кутил, пугая караульных, а не слишком густой и только подающий знак, что пришли гости. Речь шла у нас о многих вещах, но, как бывает на пиру, мы ни об одной не говорили исчерпывающе, а перескакивали с предмета на предмет. Потом читали книгу Квинта Секстия-отца, великого, поверь мне, человека и, хоть он это и отрицает, стоика. О боги великие, сколько в нем силы, сколько мужества! Такое найдешь не у всякого философа.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 63, О Горе и Скорби…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 63, О Горе и Скорби…

Сенека приветствует Луцилия! Ты тяжело переживаешь кончину твоего друга Флакка; но я не хотел бы, чтобы ты горевал сверх меры. Чтобы ты совсем не горевал, я навряд ли решусь потребовать, хотя и знаю, что это лучше. Но разве досталась в удел такая твердость духа кому-нибудь, кроме тех, кто уже стал много выше фортуны? И его такая вещь затронула бы, но только затронула. А нам можно простить и невольные слезы, если они были не слишком обильны, если мы сами их подавили. Пусть при утрате друга глаза не будут сухими и не струят потоков: можно прослезиться — плакать нельзя.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 62, О Подлинном Богатстве…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 62, О Подлинном Богатстве…

Сенека приветствует Луцилия! Лгут те, кто хочет показать, будто куча дел не оставляет им времени для свободных наук. Такие притворяются занятыми, множат дела и сами у себя отнимают дни. А я свободен, Луцилий, свободен и принадлежу себе везде, где бы ни был. Делам я себя не отдаю, а уступаю на время и не ищу поводов тратить его впустую. В каком бы месте я ни остановился, я продолжаю свои раздумья и размышляю в душе о чем-нибудь спасительном для нее.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 61, О Готовности к Смерти…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 61, О Готовности к Смерти…

Сенека приветствует Луцилия! Не будем больше желать того, чего желали. Я, старик, стараюсь, чтобы даже не казалось, будто желания у меня те же, что в отрочестве. На это идут мои дни, мои ночи, это — мой труд, мой помысел: положить конец былому злу. Я стараюсь, чтобы каждый день был подобием целой жизни. Я не ловлю его, словно он последний, но смотрю на него так, что, пожалуй, он может быть и последним.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 60, О Ненасытности…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 60, О Ненасытности…

Сенека приветствует Луцилия! Я жалуюсь, ссорюсь, сержусь. И теперь ты желаешь того же, чего желала тебе кормилица, дядька, или мать? До сих пор ты не понял, сколько зла они тебе желали? Да мольбы близких для нас — все равно что мольбы врагов! И тем они опаснее, чем счастливей сбываются. Я не удивляюсь тому, что все дурное преследует нас с малых лет: ведь мы выросли среди родительских проклятий. Пусть боги услышат и нашу бескорыстную мольбу за себя.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 59, О Глупости, Мудрости и Радости…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 59, О Глупости, Мудрости и Радости…

Сенека приветствует Луцилия! Твое письмо доставило мне великое наслаждение (позволь мне употребить слова общепринятые и не приписывай им смысла, какой имеют они у стоиков). Мы считаем наслажденье пороком. Пусть так, но слово это мы ставим и чтобы обозначить испытываемое душой веселье. Я знаю, что, если сообразовать слова с нашими указами, наслажденье есть нечто постыдное, а радость — удел одних лишь мудрецов: ведь она есть некая приподнятость души, верящей в собственные и подлинные блага. Однако в повседневной речи мы говорим: нам доставило большую радость и то, что такой-то избран консулом, и то, что жена родила, и чья-то свадьба, хотя все это никакая не радость, а нередко даже начало будущей скорби. У радости же один непременный признак: она не может ни прекратиться, ни обернуться своей противоположностью.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 58, О Языке, Платоне и Смерти…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 58, О Языке, Платоне и Смерти...

Сенека приветствует Луцилия! Вчера я, как никогда прежде, понял всю бедность и даже скудость нашего языка. Случайно заговорив о Платоне, мы натолкнулись на бессчетное множество таких предметов, которые нуждаются в именах и не имеют их или таких, что имели имя, но потеряли его из-за нашей привередливости. Но терпима ли привередливость при такой бедности?

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 57, О Страхе, Душе и Смерти…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 57, О Страхе, Душе и Смерти...

Сенека приветствует Луцилия! Когда мне понадобилось вернуться из Байи в Неаполь, я легко поверил, что на море буря, — лишь бы снова не пытать судьбу на корабле. Однако по дороге оказалось столько грязи, что поездка эта была все равно как плаванье. В тот день я вытерпел все, что назначено терпеть атлетам: после умаления нас осыпала пыль неаполитанского склепа. Нет ничего длиннее этого застенка и ничего темнее факелов в нем, которые позволяют не что-нибудь видеть во мраке, а видеть самый мрак. Впрочем, даже будь там светло, пыль застила бы свет. Она и под открытым небом неприятна и тягостна; что же говорить о месте, где она клубится сама в себе и, запертая без малейшей отдушины, садится на тех, кто ее поднял. Так пришлось нам терпеть две несовместимые неприятности зараз: на одной дороге, в один день мы страдали и от грязи, и от пыли.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 56, О Тревоге и Безмятежности…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 56, О Тревоге и Безмятежности…

Сенека приветствует Луцилия! Пусть я погибну, если погруженному в ученые занятия на самом деле так уж необходима тишина! Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски — тут уж все кончено.