Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 97, О Временах и Нравах…

Сенека, "Нравственные Письма к Луцилию", Письмо 97, О Временах и Нравах...

Сенека приветствует Луцилия!

Ты ошибаешься, Луцилий, если думаешь, будто только наш век повинен в таких пороках, как страсть к роскоши, пренебрежение добрыми нравами и все прочее, в чем каждый упрекает свое столетье. Это свойства людей, а не времен: ни один век от вины не свободен. А если ты начнешь измерять распущенность каждого, то, стыдно сказать, никогда не грешили так открыто, как на глазах у Катона.

Некоторые думают, будто деньги были заплачены в том суде, где Клодий обвинялся в тайном блуде с женою Цезаря и в осквернении таинств жертвоприношения1, совершаемого, как принято говорить, от лица народа, видеть которое всякому мужчине возбраняется так строго, что даже нарисованных животных-самцов чем-нибудь прикрывают. Верно, судьи получили и деньги, но вдобавок (и это куда позорнее денежной сделки!) — возможность поблудить на закуску с замужними женщинами и подростками из знатных семей.

В самом преступленье было меньше греха, чем в его оправдании. Обвиненный в прелюбодеянье поделился тем, в чем был обвинен, и перестал беспокоиться о своем благополучии, лишь когда уподобил себе своих судей. И это в суде, где сам Катон если и не заседал, то давал показания! Я приведу слова Цицерона, так как поверить в это невозможно2:

«Он пригласил к себе, пообещал, поручился, роздал. Вот уж, благие боги, гнусное дело! Как самую дорогую мзду кое-кто из судей получил ночи с некоторыми женщинами и свиданья с некоторыми подростками из знатных семей»

Не ко времени сетовать из-за денег, когда главное надбавка!

— «Хочешь жену этого сурового мужа? Получай! Хочешь супругу того богача? И ее доставлю тебе в постель! Не захочешь блудить — считай меня виновным. И та красавица, которую ты хочешь, придет к тебе, и ночь с этим я обещаю тебе безотлагательно: обещанье будет выполнено еще до срока вынесения приговора».

Раздаривать прелюбодеянья хуже, чем совершать их: ведь не по доброй воле шли на них матери семейств.

Эти Клодиевы судьи требовали от сената охраны, необходимой им только в случае обвинительного приговора, — и получили ее. А Катул остроумно сказал им на это, после оправдания подсудимого:

«Зачем вы добиваетесь охраны? Чтобы у вас деньги не отняли?»

Но среди этих шуточек ушел безнаказанным тот, кто до суда был блудодеем, на суде сводником, как от наказания избавился еще гнуснее, чем заслужил его.

Бывают ли, по-твоему, нравы развращеннее, если ни священнодейство, ни суд не преграда для похоти, если на чрезвычайном следствии, устроенном по постановлению сената, совершается преступление тяжелее расследуемого? Расследовали, может ли кто остаться цел после прелюбодеянья; выяснили, что без прелюбодеянья нельзя остаться целым.

И это совершалось рядом с Помпеем и Цезарем, рядом с Цицероном и Катоном, тем Катоном, в чьем присутствии народ не позволил себе даже потребовать обычной на Флоралии забавы: чтобы шлюхи сбросили платье3. Или, по-твоему, люди на зрелищах были тогда строже, чем в суде? Такие дела и делаются и делались, и распущенность в городах временами шла на убыль благодаря строгости и страху, но никогда — сама по себе.

Поэтому напрасно ты думаешь, что лишь теперь похоти дано больше всего воли, а законам — меньше всего. Нынче молодежь куда скромнее, чем когда обвиняемый отпирался перед судьями, отрицая прелюбодеянье, а судьи перед обвиняемым сознавались в нем, когда блудили по причине предстоящего суда, когда Клодий, угождая теми же пороками, в которых провинился, сводничал во время самого слушания дела. Кто поверит, что ожидавший приговора за одно прелюбодеянье откупился многими!

Всякий век рождает Клодиев, не всякий — Катонов. Мы падки на все скверное, потому что тут непременно найдутся и вожатый и спутник, да и без вожатого, без спутника дело пойдет: дорога к порокам ведет не под уклон, а под откос. И вот что многих делает неисправимыми: во всех искусствах для тех, кто ими занимается, погрешности постыдны и для сделавшего промах вредны, а в жизни грехи сладки.

Не радуется кормчий, если корабль перевернется; не радуется оратор, если по вине защитника подсудимый проиграет дело; не радуется врач, когда хоронят больного; а вот преступленье против себя для всех приятно. Тот радуется прелюбодеянью, на которое раззадорила его трудность дела; этот радуется обману и краже; и никто не разочаруется в злых делах, пока не разочаруется в их удаче. Все это происходит от дурной привычки.

Можешь убедиться сам, что в душах, даже далеко зашедших во зле, остается ощущение добра, и они не то что не ведают позора, но пренебрегают им: ведь все прячут свои грехи и, пусть даже все сойдет счастливо, пользуются плодами, а само дело скрывают. Только чистая совесть хочет выйти и встать на виду; злонравию и во тьме страшно.

По-моему, остроумно сказал Эпикур:

«Может случиться, что злодей скроется, но чтоб он был в этом уверен, быть не может»

Или же, если по-твоему, так можно сделать понятнее смысл сказанного: провинившемуся мало пользы скрыться, потому что у него, даже если будет в этом удача, уверенности в удаче не будет. Так оно и есть! Злодеянья могут быть безнаказанны, но не безмятежны.

Если так истолковать эти слова, они, я думаю, не противоречат нашему ученью. Почему? Потому что первое и наибольшее наказание за грех — в самом грехе, и ни одно злодейство, пусть даже фортуна осыплет его своими дарами, пусть охраняет его и опекает, не бывает безнаказанным, так как кара за злодейство — в нем самом. Но и другие кары преследуют его и настигают: постоянный страх, боязнь всего, неверие в свою безопасность. С чего бы мне освобождать злонравие от этой кары? Почему не оставить его в постоянной тревоге?

Нам не следует соглашаться с Эпикуром, когда он говорит, что нет справедливого по природе, и преступлений нужно избегать, так как нельзя избежать страха. Но с ним следует согласиться в том, что злые дела бичует совесть, что величайшая пытка для злодея — вечно терзающее и мурчащее его беспокойство, не позволяющее поверить поручителям его безопасности. Но ведь если никто и в безопасности не может не бояться — это и есть, Эпикур, доказательство того, что именно природа заставляет нас отшатываться от преступлений. Многих фортуна освободила от кары, но никого — от страха.

Почему так? Не потому ли, что в нас вложено отвращенье ко всему осуждаемому природой? Из-за того даже скрывшийся не верит в возможность скрываться, что его уличает и обличает перед самим собою совесть. Плохо было бы наше дело, если бы многие злодеянья ускользали от мстящего закона и предписанной кары — и не приходилось бы тотчас же за них платиться тяжким наказаньем, налагаемым природой, которая заменяет пытку страхом.

Будь здоров.

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Письмо 98, О Фортуне, Судьбе и Переменах…

Сенека, «Нравственные Письма к Луцилию», Содержание

Избранные Цитаты Сенеки

Примечания:

1. В декабре 62 г. до н.э. Публий Клодий Пульхр (ум. 52 г. до н.э.), демагог и смутьян, клеврет Цезаря и враг Цицерона, проник, переодевшись женщиной, в дом верховного понтифика Цезаря на празднество Доброй Богини, куда допускались только женщины. По слухам, его целью было свидание с Помпеей, женою Цезаря. Цезарь дал жене развод, Клодий был привлечен к суду за святотатство, но оправдан подкупленными судьями.

2. В некоторых рукописях перед цитатой стоит: «Цицерон в письмах к Аттику, книга первая» (по традиционному счету — I, 16, 5). Это письмо служило Сенеке основным источником сведений: из него взята и острота видного деятеля сенатской партии, консула 78 г. Квинта Лутация Катула Капитолина. Пригласил судей к себе в дом, по-видимому, Марк Красс.

3. На празднике в честь богини Флоры, праздновавшемся 28 апреля — 1 мая и отличавшемся многими вольностями, проститутки должны были выступать в театре с танцами и по требованию народа сбрасывать одежду.

Жизнь со Смыслом в соцсетях:

Instagram

Вконтакте

Facebook

Одноклассники

Яндекс.Дзен

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *