Марк Аврелий, «Размышления», Книга Первая.

Марк Аврелий, "Размышления", Книга Первая.

Деду Веру1 я обязан сердечностью и незлобивостью.

Славе родителя2 и оставленной им по себе памяти — скромностью и мужественностью.

Матери3 — благочестием, щедростью и воздержанием не только от дурных дел, но и от дурных помыслов. А также и простым образом жизни, далеким от всякого роскошества.

Прадеду4 — тем, что не посещал публичных школ, пользовался услугами прекрасных учителей на дому и понял, что на это не следует щадить средств.

Воспитателю5 — тем, что не интересовался исходом борьбы между Зелеными и Голубыми6 или между гладиаторами фракийского и галльского вооружения, что вынослив в трудах, довольствуюсь малым, не поручаю своего дела другому, не берусь за множество дел и невосприимчив к клевете.

Диогенету7 — нелюбовью заниматься пустяками и неверием в россказни чудотворцев и волшебников о заклинаниях, изгнании бесов и тому подобных вещах, тем, что не разводил перепелов и не увлекался ничем подобным, и тем, что меня не выводит из себя свободное слово, что я отдался философии и слушал вначале Евтихия, затем Андрона и Мециана, уже ребенком писал диалоги и почувствовал влечение к простому ложу, звериной шкуре и прочим принадлежностям греческого образа жизни.

Рустику8 — тем, что пришел к мысли о необходимости исправлять и образовывать характер, не проникся духом софистики, не занимался сочинительством теорий, не держал увещевательных речей, не разыгрывал напоказ ни страстотерпца, ни общего благодетеля, не увлекался ни риторикой, ни поэтикой, ни краснобайством, не разгуливал дома в столе9 и не делал ничего подобного. Благодаря ему я пишу письма без всяких затей, вроде того, которое он сам написал моей матери из Синуессы, всегда готов примириться с оскорбителями и обидчиками, лишь только они сделают первый шаг, вникаю во все, что приходится читать, не довольствуясь поверхностным образом, не соглашаюсь тотчас же с людьми, сыплющими словами, и благодаря ему же я познакомился с воспоминаниями об Эпиктете10, которыми он ссудил меня из своей библиотеки.

Аполлонию11 — свободой и решимостью и тем, что неуклонно не взираю ни на что, кроме как на разум, и всегда остаюсь себе верным, при жестокой боли, при потере ребенка, в опасной болезни. Благодаря ему я на живом примере ясно увидел, что в одном и том же лице величайшая настойчивость может ужиться со снисходительностью, благодаря ему я не выхожу из себя, когда приходится растолковывать что-либо; видел человека, который умение и сноровку в передаче познаний почитал наименьшим из своих достоинств, и понял, каким образом следует принимать от друзей так называемые услуги, не оставаясь в вечном долгу из-за них, но и не оставляя их равнодушно без внимания.

Сексту12 — благожелательностью, образцом дома, руководимого отцом семейства, решением жить согласно природе, безыскусственной серьезностью, заботливым отношением к друзьям, запасом терпения в отношении к людям невежественным и опрометчиво судящим и умением со всеми ладить: общение с ним было приятнее всякой лести, и в то же время он пользовался у этих людей величайшим уважением. Он учил меня с пониманием и методически отыскивать и располагать необходимые для жизни основоположения, не высказывать признаков гнева или какой-либо другой страсти, но сочетать любвеобилие с полной свободой от страстей, пользоваться доброй славой, не вызывая шума, и обладать большими познаниями, не выставляя их напоказ.

Александру Грамматику13 — воздержанием от упреков и обидных замечаний по адресу людей, обмолвившихся каким-либо варварским, ошибочным или неблагозвучным выражением: в подобных случаях я, следуя ему, стараюсь употребить правильное выражение в форме ли ответа, совместного исследования самого предмета, а не оборота речи, или же посредством какого-либо другого уместного приема напоминания.

Фронтону14 — пониманием того, каковы злорадство, коварство и лицемерие, присущие тирании, и того, насколько вообще черствы душой люди, слывущие у нас аристократами.

Александру Платонику15 — тем, что не часто и не без необходимости ссылаюсь на недосуг как в разговоре с кем-нибудь, так и в письмах и не пренебрегаю, таким образом, постоянно, под предлогом неотложных дел, обязанностями по отношению к ближним.

Катуллу16 — тем, что не оставляю без внимания жалобы друзей, даже если они неосновательны, но стремлюсь по возможности все уладить по-прежнему, что от чистого сердца воздаю хвалу учителям, как это делали, судя по воспоминаниям, Домиций и Атенодт, а также истинной любовью к детям.

Брату моему Северу17 — любовью к домашним, к истине и справедливости, знакомством, через его посредство, с Тразеем, Гельвидием, Катоном, Дионом и Брутом18, представлением о государстве с равным для всех законом, управляемом согласно равенству и равноправию всех, и царстве, превыше всего чтущем свободу подданых. Ему же я обязан и тем, что неизменно чту философию, делаю добро, постоянен в проявлениях щедрости, исполнен благих надежд и верю в любовь со стороны друзей. Осуждая кого-нибудь, он не скрывал этого, а его друзьям не приходилось догадываться, чего он хочет или не хочет, но это всем было ясно.

Максиму19 — самообладанием, настойчивостью, бодростью в болезнях и других невзгодах, уравновешенностью, мягкостью и достоинством характера, рвением в исполнении стоящих на очереди дел; что бы он ни говорил, все верили, все верили в его искренность, что бы он ни делал — в отсутствие злого умысла. Ему же я обязан тем, что ничему не удивляюсь и ничему не поражаюсь, ни в чем не проявляю ни спешки, ни медлительности, ни растерянности, ни уныния, ни злорадства, ни гнева, ни мнительности, и тем, что предан добру, готов отпустить обиду, чуждаюсь лжи, предпочитаю верность своему долгу последующему исправлению, соблюдаю благопристойность и в шутках: никто не считал себя презираемым им, но никто не решался и счесть себя выше его.

Отцу своему20 — кротостью и непоколебимой твердостью в решениях, принятых по зрелом обсуждении, отсутствием интереса к мнимым почестям, любовью к труду и старательностью, внимательным отношением ко всем, имевшим внести какое-либо общеполезное предложение, неуклонным воздаянием каждому по его достоинству, знанием, где нужны меры строгости, а где кротости, искоренением любви к мальчикам, преданностью общим интересам. Он разрешил своим друзьям даже вовсе не присутствовать на его обедах и не принуждал их сопровождать его в путешествиях. Если кто отлучался по делам, то, возвращаясь обратно, находил его расположенным к себе по прежнему. Во время совещаний он настаивал на исследовании всех обстоятельств дела и не спешил положить конец обсуждению, довольствуясь первым встретившимся решением. Он старался сохранить своих друзей, не меняя их по капризу, но и не обнаруживая к ним чрезмерного пристрастия. Уверенность в своих силах и бодрость были его постоянными спутниками.

Он предвидел отдаленные события и предусматривал самые ничтожные обстоятельства, не кичась этим. Он всегда был на страже государственных нужд и бережно тратил общественные средства, не боясь упреков за это. Ему были равно чужды как суеверие по отношению к богам, так и заискивание и угождение по отношению к людям или потакание черни, — наоборот, трезвость, положительность, благопристойность, постоянство были его отличительными свойствами. Что касается вещей, которые красят жизнь и которыми судьба одарила его в изобилии, то он пользовался ими без тщеславия, но и без скупости, так что, пользуясь беспритязательно тем, что имелось налицо, он не нуждался в том, чего не было. Никто не мог про него сказать, что он софист, болтун или педант, но всякий должен был признать в нем человека зрелого, совершенного, недоступного лести, способного устроить и свои дела, и чужие. Кроме того, он умел ценить истинных философов, к остальным же относился без пренебрежения, хотя и не давался им в обман. Отличаясь приветливостью, он не прочь был и пошутить, но никогда не переходил границ.

Он заботился должным образом и о своем теле, не как человек, цепляющийся за жизнь, не стремясь к внешней красоте, но и не оставляя его в небрежении; своим вниманием к нему он имел в виду достичь того, чтобы возможно менее нуждаться во врачебном искусстве или же во внутренних и наружных лекарствах. Но особенно замечательна та готовность, с которой он признавал превосходство людей, приобретших особую авторитетность в какой-нибудь области, например в красноречии, познании законов, нравов или еще чего-нибудь; он даже прилагал все усилия, чтобы каждый из них получил известность в меру своих дарований. Во всем блюдя заветы отцов, он в то же время даже не старался казаться следующим им. Кроме того, ему были чужды непостоянство и непоседливость, и он подолгу оставался в одних и тех же местах и при одних и тех же занятиях. После жестоких припадков головной боли он как ни в чем не бывало со свежими силами принимался за обычные дела. Секретов у него было очень мало, да и те относились только к общественным делам.

В устройстве зрелищ, возведении зданий, в своих щедротах и тому подобном он проявил благоразумие и умеренность. Во всяком поступке его занимало только должное, а не добрая слава, сопутствующая такому поступку. Он не пользовался банями в неурочное время, не увлекался постройкой зданий, был непритязателен в вопросе о еде, о ткани и цвете одежд, о красоте рабов. Обыкновенно в Лориуме21 он носил столу, изготовленную в соседней деревне, в Ланувиуме по большей части ходил одетым в хитон, в Тускулане же носил плащ, считая нужным извиняться в этом, — и таков он был во всем. Не было в нем ничего грубого, непристойного, необузданного, ничего такого, что позволило бы говорить об «усердии не по разуму»; наоборот, он все обсуждал во всех подробностях, как бы на досуге, спокойно, держась известного порядка, терпеливо, сообразуясь с самим делом.

К нему вполне можно было бы применить то, что повествуется о Сократе: он мог именно и воздерживаться, мог и пользоваться всем тем, относительно чего большинство людей бессильно в воздержании и неумеренно в использовании. Но проявлять в одном случае терпение, в другом — воздержание, в третьем — трезвость суждения, достойно человека, обладающего душой совершенной и непреклонной. Именно таким показал он себя во время болезни Максима.

Богам — тем, что у меня хорошие деды, хорошие родители, хорошая сестра, хорошие учителя, хорошие домочадцы, родственники, друзья, почти все окружающие, и тем, что мне не пришлось обидеть никого из них, хотя у меня такой характер, при котором я при случае и мог сделать что-нибудь подобное; но по милости богов не было такого стечения обстоятельств, которое должно было бы меня обличить. Им же я обязан и тем, что недолго воспитывался у наложницы деда и что сохранил в чистоте свою юность, не возмужал раньше времени, а даже запоздал в этом отношении. Богов я должен благодарить и за то, что моим руководителем был государь и отец, который хотел искоренить во мне всякое тщеславие и внедрить мысль, что и живя при дворе можно обходиться без телохранителей, без пышных одежд, без факелов, статуй и тому подобной помпы, но вести жизнь весьма близкую к жизни частного человека, не относясь поэтому уже с пренебрежением и легкомыслием к обязанностям правителя, касающимся общественных дел.

Их же я должен благодарить далее, за то, что у меня был брат22, который своим характером мог подвигнуть меня на заботу о себе самом и который в то же время доставлял мне радость своим уважением и любовью ко мне; за то, что мои дети не были обижены ни в умственном, ни в физическом отношении, и за то, что я не сделал больших успехов ни в риторике, ни в поэтике, ни в других занятиях, которым, быть может, я бы посвятил себя, если бы знал за собой большую успешность. Богам я обязан и тем, что безотлагательно взыскал своих воспитателей теми почестями, которых они, по-видимому добивались, а не ласкал их только надеждою, что сделаю это впоследствии, так как сейчас они еще молоды, и тем, что познакомился с Аполлонием, Рустиком, Максимом.

Я часто думал о жизни, согласной с природой, и ясно представлял себе, какова она. Боги, со своей стороны, сделали все своими дарами, помощью и внушением, чтобы я мог беспрепятственно жить согласно природе23, и если я не жил так, то по своей вине и потому, что не следовал их указаниям и чуть что не прямым наставлениям, — за это я также должен быть признателен богам, равно как и за то, что при такой жизни мое тело не отказалось мне служить до сих пор, и за то, что узбек сближения с Бенедиктой и Феодотом, да и впоследствии быстро исцелялся от любовных увлечений; за то, далее, что, часто сердясь на Рустика, не сделал ничего такого, в чем бы пришлось потом раскаиваться, и за то, что моя мать, которой суждено было умереть молодой, последние годы провела со мною.

Благодарение богам и за то, что не было такого случая, чтобы я хотел помочь бедному или же вообще нуждающемуся, но должен был отказаться от этого за неимением средств, и за то, что сам никогда не был в такой нужде, чтобы быть вынужденным брать у других, и за то, что у меня такая преданная, любвеобильная, откровенная жена24, и за то, что никогда не имел недостатка в хороших воспитателях для моих детей. Им же я обязан и полученным мною во сне указанием средств как против кровохаркания и головокружения (что случалось и в Каэте), так и против других недугов, и тем, что, почувствовав влечение к философии, я не попал в руки какого-нибудь софиста, не увлекся ни историей, ни анализом силлогизмов, не отдался изучению небесных явлений. Ибо для всего этого нужна помощь богов и милость судьбы.

Страна Квадов у Грануи25.

Марк Аврелий, «Размышления», Книга Вторая

Марк Аврелий, «Размышления», Содержание

Избранные Цитаты Марка Аврелия
___

Примечания:

1. Дедом Марка Аврелия по материнской линии был Марк Анний Вер, римский сенатор, дважды консул. В латинском тексте книги после предлога «от», начинающего каждую главу, нет глаголов, поэтому остается все же неясным, речь идет о том, что Марк Аврелий унаследовал перечисляемые качества у названных людей, находил в них для себя образец, или же просто отмечал их.

2. Родного отца Марка Аврелия звали Публий Анний Вер. По отцовской линии род Марка Аврелия восходил ко второму царю Рима Нуме Помпилию (715-672 г. до н.э.).

3. Мать Марка Аврелия — Домиция Луцилла, дочь Кальвизия Тулла, бывшего дважды консулом.

4. Возможно речь идет о прадеде Марка Аврелия — Катилии Севере, который дважды был консулом.

5. О ком говорит Марк Аврелий, в точности неизвестно.

6. Зеленые и синие (голубые) — партии в цирке. Назывались по цветам одежды наездников в конских состязаниях. Позднее эти партии приобрели политическое значение. Гладиаторы с поносами на обеих ногах, небольшим круглым щитом и кривым мечом назывались фракийцами (со времен Суллы, I в. до н.э.). Галлами называли часто мурмилонов (с изображением на каске рыбы — «мурмы»), сражавшихся с ретиариями, вооруженными сетью и трезубцем.

7. Диогнета упоминает автор «Жизнеописания Марка», писатель начала IV в. Капитолин, называя его учителем живописи. Возможно, Диогнет был наставником будущего императора.

8. Юний Рустик — философ-стоик, которого Марк Аврелий очень ценил.

9. Стола — широкая и длимая туника, верхняя женская одежда. Иногда ее носили и мужчины. Разгуливавший в столе юноша — признак женственности и изнеженности.

10. Эпиктет (ок. 50-138 г.) — философ, один из основных представителей поздней Стои. Раб в Риме, потом вольноотпущенник, основавший в Никополе (Греция) философскую школу. По образу жизни был близок к киникам. «Беседы» Эпиктета были записаны его учеником, историком Аррианом (автором известного «Похода Александра»). Учение Эпиктета и рассказы о его образе жизни оказали сильное влияние на Марка Аврелия.

11. Аполлоний Халкедонский — философ-стоик, учитель Марка Аврелия.

12. Секст Херонейский — философ-стоик, племянник знаменитого Плутарха, преподавал Марку Аврелий греческую литературу.

13. Александр Котиенский — родом из Фригии, учитель греческой грамматики Марка Аврелия. Известен своим комментарием к поэмам Гомера.

14. Марк Корнелий Фронтон — знаменитый оратор II в., учитель Марка Аврелия. Возглавлял архаическое направление в латинской литературе. Один из наиболее близких людей к Марку Аврелию. В его сочинениях сохранились письма к нему Марка Аврелия.

15. Александр — философ-платоник, исполнявший обязанности секретаря Марка Аврелия.

16. Цинна Катул — философ-стоик.

17. У Марка Аврелия не было родных братьев. Брат по усыновлению Антонином Пием Луций Вер не отличался подобными добродетелями. Возможно, имелся в виду философ-перипатетик Клавдий Север, учитель Марка Аврелия.

18. Тразея Пет и Гельвидий Приск, римляне, известные своей стойкостью и республиканскими симпатиями. Жертвы преследований Нерона (I в.).
 Катон Утический — участник гражданских войн конца римской республики.
 Дион — друг философа Платона, боровшийся против тирании в Сиракузах (IV в. До н.э.).
 Марк Брут (85-42 до н.э.) — римский полководец и политический деятель. Убийца Гая Юлия Цезаря.

19. Клавдий Максим — философ-стоик, учитель Марка Аврелия, пользовавшийся уважением со стороны Антонина Пия.

20. Марк Аврелий называет отцом своего усыновителя Антонина Пия.
Тит Аврелий Фульвий Антонин (Бойоний), прозванный за мягкосердие Пием (86-161), усыновлен Адрианом, в 138-161 гг. — император. Правление Антонина Пия считают вершиной могущества Римской империи. Марк Аврелий был женат на дочери Антонина Пия Фаустине и назначен вместе с Люцием Вером его преемником.

21. Лориум — небольшой город на границе Этрурии и Лация. Любимая резиденция Антонина Пия.

22. Брат Марка Аврелия по усыновлению Луций Вер был его равноправным соправителем до своей смерти в 169 г. Несмотря на различие в характерах и образе жизни, Луций Вер относился к Марку Аврелию с уважением и почтением.

23. Жить согласно природе — основное правило стоиков, начиная с основателя стоицизма Зенона Китионского (342/334 — 270/262 до н.э.) и Хрисиппа (281/278 — 208/205 до н.э.). «Жить согласно природе, — писал Зенон, — то же самое, что жить согласно добродетели». Природа — философская категория стоицизма, обозначающая, в данном контексте, связь человека с космическим миропорядком.

24. Фаустина, дочь Антонина Пия и жена Марка Аврелия, по рассказам современников, вовсе не отличалась любовью к скромной жизни и верностью супругу. Ходили слухи, что Коммод, сын и наследник Марка Аврелия, был рожден от гладиатора, хотя, судя по сохранившимся скульптурным портретам, между отцом и сыном можно увидеть определенное сходство.

25. Марк Аврелий писал эту книгу в походной палатке, во время передышки в тяжелой войне против германских племен квадов и маркоманов, наступавших на границы Римской Империи. Грануя (Гран) — приток Дуная.